Sint Velm was not abandoned to the water. It was given. After the agreement had been signed and the witnesses had walked the streets a final time, the gates of the western dyke were opened by a child of seven, chosen by lot and instructed in the ceremony for a year beforehand. The water came in slowly, at a pace so close to walking that for several hours it was unclear whether anything was happening at all.

Now the town is visited by glass-bottomed punts. The streets are clear; the shop signs are legible from the surface; the bells in the church tower are visible through their belfry windows. Once a year, on the anniversary, the descendants of those who left row out to the central square and lower into the water a bowl of milk, a loaf, and a folded letter, and the water accepts these things with the politeness of a guest.

It is the most peaceful settlement I have mapped. Nothing moves in it. Nothing forgets.

Синт-Велм не был оставлен воде. Он был ей отдан. Когда уговор был подписан и свидетели в последний раз прошли его улицами, ворота западной дамбы отворил мальчик семи лет, избранный по жребию и целый год наставляемый в обряде. Вода прибывала медленно, шагом столь сходным с человеческим, что несколько часов кряду неясно было, происходит ли что-либо вообще.

Ныне в город наведываются лодки со стеклянным днищем. Улицы чисты, вывески лавок различимы с поверхности, колокола на церковной башне видны сквозь окна звонницы. Раз в год, в годовщину, потомки ушедших гребут к центральной площади и опускают в воду чашу молока, каравай и сложенное письмо, и вода принимает оные с учтивостью гостя.

Это самое мирное из поселений, что я нанёс на карту. В нём ничто не движется. В нём ничто не забывает.