The lake at Mirelle is perfectly still on three hundred and twenty days a year. The remaining forty-five it is also perfectly still, but in a different way, which the Mirellan dialect distinguishes by a particular tense.

On the southern shore stand buildings: an inn, a chapel, a small dry-goods store, a watchmaker's, three houses. They are well kept. The doors are oiled. The windows are clean. They are also empty. The people of Mirelle live on the northern shore, in low felted tents, because the northern shore is where the reflections of the buildings are, and the reflections are considered the real Mirelle. The buildings exist, the Mirellans will explain patiently, only because something has to cast the town.

If you sleep in the inn — and you may; the door is unlocked — you will wake refreshed and slightly homesick for a place you have never been to. You will find a coin on the bedside table, and a note in the registry that says thank you for keeping us in place, and a small accounting of the night written in a hand that is not yours.

Озеро у Мирели стоит совершенно недвижно триста двадцать дней в году. Прочие сорок пять оно тоже стоит недвижно, но иначе — и наречие мирельцев различает это особым временем глагола.

На южном берегу выстроены строения: постоялый двор, часовня, лавка с мелочным товаром, мастерская часовщика, три дома. Содержатся они исправно. Двери смазаны. Окна вымыты. И при том пусты. Жители Мирели обитают на северном берегу, в низких войлочных шатрах, ибо северный берег — место, где лежат отражения строений, а отражения и почитаются настоящей Мирелью. Строения существуют, терпеливо разъяснит вам мирелец, единственно затем, что должно же чему-то отбрасывать город.

Если заночуете на постоялом дворе — а заночевать можно; дверь не заперта — встанете отдохнувшим и с лёгкой тоской по краю, где не бывали отродясь. На столике у изголовья найдёте монету, в книге постояльцев — запись: благодарим, что держали нас на месте, а к ней — краткий счёт за ночь, выведенный рукою, что не ваша.