There are no rivers running into the Inland Sea, and no rivers running out. There is no rain over it in measurable quantity. The salt prairies on its southern shore do not contain salt, and the springs along the eastern tableland do not appear to feed it. It is, by every accounting, an impossibility. It is also, by every accounting, there.

Those who live around the Sea have constructed a number of explanations. The most common is that the Sea is a kind of tax — that somewhere, in some other place, a quantity of water equal to the Sea is missing, and that the missing water is the Sea's debt. The least common explanation is that the Sea is the original water, that it was here before anything, and that it has simply refused to leave when the rest of the water moved on.

I have stood on its shore. The water tastes of nothing at all. The horizon is wider over it than over the ocean, which is not possible, but is true.

Во Внутреннее море не впадает ни одна река, и ни одна река из него не вытекает. Дождей над ним выпадает столь мало, что и мерить нечего. Солончаковые степи на южном его берегу соли в себе не содержат, а ключи вдоль восточного плоскогорья, сколько можно судить, его не питают. По всякому счёту — оно невозможно. И по всякому же счёту — оно есть.

Те, кто живёт окрест моря, придумали ему несколько объяснений. Самое расхожее — что море это есть род подати: где-то, в иных местах, недостаёт воды ровно в столько, сколько её здесь, и эта недостающая вода — долг моря. Самое же редкое объяснение — что море это и есть та первая вода, что была тут прежде всего прочего, и что оно попросту отказалось уйти, когда вся остальная вода тронулась дальше.

Я стоял на его берегу. Вода не имеет на вкус решительно ничего. Горизонт над ним шире, нежели над океаном, — чего быть не может, но что верно.