Hollowmere is built around a hole. The hole is roughly circular, fifty paces across, and ringed by a low wall a child can sit on. Nobody knows how deep it is. The townspeople have sounded it with rope, with cord, with thread, with lead weights, with a bell on a wire, with — once, in a more philosophical age — a candle on a long pole. The candle went down, and went down, and went down, and eventually was pulled back up unlit, because the wax had melted, but the wick had not been touched. Whatever the hole is, it does not seem to contain air, and it does not seem to contain a floor.

The town's economy is dropping things in. The pit accepts everything. The townspeople drop, on a strict schedule: their debts (rolled), their grievances (folded), their love letters (sealed), and, on the longest night of the year, a single small object chosen by each household, which they would otherwise have had to mourn. The pit has never given anything back, except, every spring, a small breath of warm air that moves the bells of the surrounding houses for the duration of a sigh.

The town is the happiest I have visited. I do not know what to do with this fact.

Холломер выстроен вокруг ямы. Яма очертанием почти круглая, шагов пятьдесят в поперечнике, и обнесена низкой стенкой, на какой впору сидеть ребёнку. Сколь она глубока — не ведает никто. Жители города мерили её верёвкой, бечевой, ниткой, свинцовыми гирями, колокольцем на проволоке, а раз — в иную, более философическую пору — свечой на длинном шесте. Свеча уходила вниз, и уходила, и уходила, и в конце концов её вытянули назад незажжённой: воск стёк, а фитиль так и остался нетронут. Чем бы яма ни была, ни воздуха, ни дна в ней, по всему, нет.

Хозяйство городка держится на том, что в яму бросают. Провал принимает всё. Жители бросают по строгому распорядку: долги свои (свёрнутые в трубку), обиды (сложенные), любовные письма (запечатанные), а в самую долгую ночь года — по одному малому предмету от каждого дома, по которому иначе пришлось бы убиваться. Провал не вернул поднесь ничего, кроме одного: всякой весною оттуда подымается тёплое дуновение, и колокольцы на соседних домах качаются ровно столько, сколько длится один вздох.

Городок этот — счастливейший из всех, где я бывал. И что с этим знанием делать, я не ведаю.