The first thing one learns about Marshlight, after one has crossed the long plank causeway from the dry side, is that the streetlamps move. They are tethered, each to a slender iron post by a length of waxed cord, and they drift within a foot or two of their station, breathing as wisps breathe, dimming and brightening with what may or may not be moods.

The wisp-tenders are a quiet profession. They keep a ledger of which lamp is fed when, and on what, and there are entire pages devoted to disputes — whether such-and-such lamp prefers a sung name or a whistled one, whether the eastern row gutters when they pass over fresh-cut reeds. The tenders are also, by tradition, gravediggers. The two professions, they will explain, are the same one.

I stayed one autumn. On a clear night the marsh is brighter than any town I have walked through, and quieter, because the wisps make no sound. Walking home, you watch your own shadow forking off into three or four, each cast by a different lamp, each going its own way.

Первое, что узнаёшь о Топяном огоньке, перебравшись по длинной дощатой гати с сухого берега, — что фонари здесь движутся. Каждый привязан к тонкому железному столбику вощёным шнуром и колышется на пядь-другую от своего места, дыша так, как дышат огоньки, тускнея и разгораясь — не то по своему нраву, не то без всякого нрава.

Огоньщики — ремесло негромкое. Они ведут книгу, в которой значится, какой фонарь и когда был накормлен и чем именно, и целые страницы отданы тяжбам: предпочитает ли такой-то фонарь имя пропетое или насвистанное, оплывает ли восточный ряд, когда проходят над свежей срезанной осокой. Огоньщики, по старому обычаю, ещё и могильщики. Оба ремесла, скажут они вам, суть одно и то же.

Я прожил здесь одну осень. В ясную ночь топь светлее всякого города, по которому мне довелось ходить, и тише — оттого что огоньки беззвучны. Идя домой, видишь, как собственная тень дробится натрое или начетверо, и каждая отброшена иным фонарём, и каждая ведёт своей дорогой.