Caelum-on-Foot may only be reached by walking. The decree is older than the city, and the city is old. There are no balloons in its airspace. There are no funiculars on its flanks. There is one path, switchbacked seventy-three times, and at every switchback there is a small stone bench, and at every fourth bench there is a copper bowl of water kept replenished by a confraternity that nobody admits to belonging to.

The city is small. A few hundred souls. They are tall and patient and given to long pauses in their speech. Their dialect has, by elaborate construction, eliminated the future tense entirely; they speak only of things that have happened, are happening, or once happened in a dream. Tomorrow, in Caelum-on-Foot, is a kind of yesterday that has not yet been confirmed.

What I cannot explain is the bell-house at the summit. It is empty. The rope hangs through the floor and down a shaft cut into the rock, and where the rope ends I cannot tell, because the shaft is dark and the locals will not say. They ring it on the first morning of every year, and the sound, by all accounts, is the same sound the Bell-Tide makes.

В Целум-Пеший попадают единственно пешком. Указ сей старше города, а город — стар. В небе над ним нет воздушных шаров. На его склонах нет фуникулёров. Тропа одна, с семьюдесятью тремя поворотами, и при каждом повороте — каменная скамья, и при каждой четвёртой скамье — медная чаша воды, что неустанно пополняется братством, к которому никто принадлежать не сознаётся.

Город невелик. Душ несколько сот. Жители высоки, терпеливы и склонны к долгим паузам в речи. Наречие их, тщательно устроенное, начисто упразднило будущее время; говорят они лишь о том, что свершилось, что свершается, или что однажды приснилось. Завтра, в Целум-Пешем, — это род вчера, ещё не подтверждённого.

Чего я объяснить не умею — это колокольни на вершине. Она пуста. Верёвка проходит сквозь пол и уходит в шахту, прорубленную в скале, и где обрывается верёвка — мне ведать не дано, ибо шахта темна, а жители молчат. Звонят они в неё в первое утро всякого года, и звук, по общему свидетельству, тот же, что у Колокольного прилива.