The forest covers several hundred acres of a low valley. There are oaks in it, and beeches, and a stand of larches on the eastern slope. Every tree has a brass plate. The plate is small, no larger than a calling card, and it is nailed at the height of a tall man's heart. The labels are inconsistent. Some are scientific names. Some are dates. Some are personal names — of women, of men, of children. Some are professions. Some are weathered to the point of illegibility, and one or two are blank.

Nobody knows who began the labelling, or who keeps it up, although the plates are evidently replenished. New ones appear; old ones do not vanish but acquire a patina. The locals will tell you, if asked, that the names are not the trees' names but the names of people for whom the trees are remembered. To walk through the forest with someone who knows it is to walk through a wide, slow obituary in which most of the entries are still living.

I asked an old labeller — a thin woman who happened, the day I met her, to be carrying a small hammer — whether anyone could request a label. She said: only one. I asked what she meant. She said: one each.

Лес покрывает несколько сот акров пологой долины. Растут в нём дубы, и буки, и на восточном склоне — лиственничная роща. На всяком дереве — медная табличка. Табличка невелика, не больше визитной карточки, и прибита на высоте сердца рослого человека. Надписи разнятся. Иные — латинские названия. Иные — числа. Иные — имена собственные: женские, мужские, детские. Иные — ремёсла. Иные истёрты до того, что разобрать нельзя, и одна-другая — пусты.

Никто не ведает, кто положил начало сему обыкновению и кто его поддерживает, хотя таблички, очевидно, поновляются. Появляются новые; старые не исчезают, но покрываются патиной. Местные жители, если спросить, скажут вам, что имена сии — не имена деревьев, а имена людей, в память о которых деревья помнят. Пройти этим лесом с тем, кто его знает, — всё равно что пройти по широкому, медленному некрологу, где большинство записей ещё живы.

Я спросил у старой надписчицы — худой женщины, в день нашей встречи несшей при себе маленький молоток, — может ли всякий просить о табличке. Она ответила: только об одной. Я спросил, что она разумеет. Она ответила: по одной на каждого.