Eleven miles south-east of the small town of Withersea there is a barley field. In the middle of the field there is a door. It is a wooden door in a wooden frame, freestanding, with nothing attached to it on either side. There is no wall around it. There is no path to it. The barley grows up to its threshold and stops. It has been there as long as anyone in Withersea can remember; it has been described in two seventeenth-century court papers; it appears, in passing, in a fourteenth-century song.

The door does not open. Locks have been picked. Latches have been tested. The handle turns and the door does not swing. Children have tried; engineers have tried; once, in 1841, a small party of theologians tried, with a court order. Nothing.

The remarkable thing is that the door is in good repair. The wood is sound. The paint, where it is painted, is neither flaking nor faded. Whoever maintains it — and someone does — does so without leaving a trace. The farmer who owns the field has, every August for forty years, found a small brown loaf of bread on the threshold. He does not know who leaves it. He has stopped looking. He says it would be impolite.

В одиннадцати милях к юго-востоку от городка Уизерси лежит ячменное поле. Посреди поля стоит дверь. Дверь деревянная, в деревянной раме, сама по себе, и ни с одной стороны к ней ничего не примыкает. Вокруг нет стены. К ней не ведёт тропа. Ячмень подходит к самому порогу и останавливается. Сколько помнят жители Уизерси, она была там всегда; она поминается в двух судебных бумагах семнадцатого века; она мельком является в одной песне века четырнадцатого.

Дверь не отворяется. Замки вскрывали. Засовы пробовали. Ручка поворачивается, а створка стоит. Пробовали дети, пробовали инженеры; однажды, в 1841 году, пробовала малая компания богословов, с судебным предписанием в руках. Ничего.

Удивительно же то, что дверь содержится в исправности. Дерево крепкое. Краска, где она положена, ни шелушится, ни выцветает. Тот, кто о двери печётся — а кто-то да печётся — делает сие, не оставляя следа. Фермер, которому принадлежит поле, всякий август вот уже сорок лет находит на пороге малый ржаной каравай. Кто его кладёт, он не ведает. Высматривать перестал. Говорит, было бы неучтиво.