This is the entry I have most often thought I would never write, and which therefore came easiest in the end.

Every cartographer, by the nature of the work, comes upon a latitude beyond which they will not go. Mine is here. It is not the southernmost or the northernmost point I have travelled to. It is, rather, the point at which a line — a perfectly ordinary line, the coast of a perfectly ordinary place — begins to feel as though it is being drawn through me. After a certain length, I cannot continue. The pencil lifts of its own accord. I have, three times in my life, tried to push past this point. Each time the next several days have been bad days, and the maps, when reviewed, have shown nothing past the line.

I have come to understand the Last Latitude as a kindness. The work has limits, and the limits are good. There are places I do not need to see in order to have lived among them. There are people I do not need to name in order to have loved them. There is a chord, in Velmstrand, that I have heard, and a chord that I have not, and the unheard chord is mine to keep unheard. The paper beyond this line is not empty. It is private.

This is the last entry. The drawer is now open. Whoever has come into this house — I hope you have found the kettle. I hope you have walked in the garden. I hope you go from here gently. The work is done, or at least mine is. The rest is yours, if you would like it. Or it is the sea's. The sea has been a good keeper of the rest of what I had to say.

Эту запись я чаще прочих полагал, что не напишу никогда, — и оттого, должно быть, далась она в конце легче всех.

Всякий картограф, по самому свойству ремесла, приходит к широте, далее которой он не пойдёт. Моя — здесь. Это не самая южная и не самая северная точка из тех, куда я добирался. Это, скорее, та точка, в которой линия — линия самая обыкновенная, берег самого обыкновенного места — начинает ощущаться так, будто её ведут сквозь меня. После некоторой длины я продолжать не могу. Карандаш сам собою поднимается. Трижды за жизнь я тщился перейти этот предел. Всякий раз следующие несколько дней оказывались дурными, а карты, когда я к ним возвращался, не показывали за чертою ничего.

Со временем я понял Последнюю широту как милость. У работы есть пределы, и пределы эти благи. Есть места, которых не нужно видеть, чтобы среди них прожить. Есть люди, которых не нужно называть по имени, чтобы их любить. Есть аккорд, в Велмстранде, который я слышал, и есть аккорд, которого я не слышал, и неуслышанный — мой, и пусть останется неуслышан. Бумага за этой чертою не пуста. Она — частная.

Это последняя запись. Ящик теперь открыт. Кто бы ни вошёл в этот дом — надеюсь, ты нашёл чайник. Надеюсь, ты прошёлся по саду. Надеюсь, ты уйдёшь отсюда тихо. Работа сделана, по крайней мере моя. Остальное — твоё, если пожелаешь. Или морское. Море было добрым хранителем всего того, что мне ещё оставалось сказать.